- Я никогда не звоню матери, чтобы "убить время". Впрочем, сама идея убивать время мне отвратительна. Два часа... Если бы у меня с собой были хотя бы мои бумаги...

- Ну, тогда разберись вот с этим, - говорит он, протягивая мне портфель с таким услужливым видом, что я начинаю хохотать.

- Хорошо. Найду себе что-нибудь почитать. Но в спальню пойду я. Не хочу, чтобы твой приятель знал, что я здесь. Если он не уйдет в десять часов, я явлюсь к вам, накинув на голову простыню, верхом на метле и буду делать непристойные движения.

- Гениально!

Вид у него очень довольный.

- Я все же перенесу телевизор в спальню на тот случай, если тебе станет скучно. А после обеда схожу и куплю в киоске журналы, чтобы ты смогла посмотреть, какие непристойные жесты ты забыла...

- Большое спасибо...

Он строит гримасу.

После бифштекса и салата, мы пьем кофе в гостиной, сидя рядом на мягком диване, обитом голубой хлопчатой материей, не новой и вытершейся на углах.

- Как ты варишь кофе? - спрашиваю я.

- Как варю кофе? - озадаченно спрашивает он. - Просто. Пользуюсь кофеваркой. Это нормально, по-моему?

- Послушай, я готова отказаться от журналов, если ты мне достанешь вон того Жида в белой блестящей обложке, там, наверху на полке, слева. Я обратила на него внимание, когда мы ели. Я всегда находила, что он непристоен.

Но когда он достает Жида, оказывается, что он на французском. А Кафка, который упал на пол, пока он доставал Жида, на немецком.

- Ничего, - говорю я. - У тебя нет, случайно, Сердечных горестей Белинды? Или лучше даже Страстей в бурную ночь?

- Я очень огорчен, - отвечает он. - Я не думаю, что...

Его огорчение, стеснительный тон еще больше выводят меня из себя.

- Тогда, пожалуйста. Войну и мир в том, помнишь, прелестном и тонком переводе на японский...

Он кладет книги, которые держал в руках, и обнимает меня: