- Кошечка моя...

- Мне кажется, - говорю я самым неприятным голосом, - что называть меня "кошечкой" еще рановато. В конце концов, мы знакомы всего девяносто шесть часов...

Он прижимает меня к себе.

- Послушай, - говорит он, - я вправду очень огорчен. Я вижу, что получилось очень нехорошо. Сейчас я отменю это...

Но в ту минуту, когда он собирается снять трубку, я начинаю чувствовать себя смешной. Я откашливаюсь, сглатываю слюну и говорю ему:

- Пусть все будет как есть. Я вполне могу часа два почитать газету, а если ты дашь мне бумаги, то я напишу письмо, которое должна была отправить несколько месяцев тому назад. По крайней мере, совесть будет чиста. Мне нужна еще авторучка.

Он явно испытывает облегчение, идет к большому дубовому секретеру, который стоит в другом конце комнаты, достает оттуда несколько листов кремовой очень тонкой бумаги, и вынимает авторучку из внутреннего кармана пиджака. Потом переносит в спальню телевизор.

- Надеюсь, что ты не сердишься. Это больше не повторится.

В ту минуту я еще не знала, до какой степени он сдержит слово.

Когда звонит внутренний телефон, я уже лежу на его кровати, опершись спиной о подушку, подняв колени и держа в руке авторучку, тяжелую и приятную на ощупь. Я слышу, как мужчины здороваются, но когда они начинают спорить, не могу разобрать ни слова.

Я пишу письмо ("...я встретила этого парня несколько дней тому назад, начало приятное, он ничем не похож на Джерри, который теперь совершенно влюблен в Хэрриет, ты помнишь его..."), бегло просматриваю Таймc и читаю в Пост свой гороскоп: "Вы слишком легко пренебрегаете теориями, потому что в них не верите... Утренние часы лучше посвятить неотложным покупкам..."

"Хотела бы я хоть раз в жизни понять свой гороскоп", - подумала я.

За те несколько часов, которые я провела с этим человеком, я не успела рассмотреть его спальню. Теперь я вижу, что и рассматривать-то нечего.