- Я сама налила его для тебя. Пей, тебе нужно подкрепиться. Он выпил залпом прекрасное вино и поцеловал кубок. - А теперь иди. Ночью мы увидимся снова. - Я хочу, чтоб уже была ночь! Лукреция вздохнула. Когда Винченцо уже коснулся дверей, она приоткрыла губы, желая вновь спросить, счастлив ли мальчик, но промолчала - такой сияющий прощальный взгляд бросил он на нее. Через четверть часа в спальню госпожи вернулась донна Селестина. - Он ушел, -- доложила она, и по интонации голоса (лицо сохраняло неизменное выражение почтительности) донна Лукреция поняла, что разговор о Винченцо не закончится на этом сообщении. - Осмелюсь я спросить... зачем, сеньора? Ведь вы дали очень большую дозу яда... он умрет через час, много - через два. Такой чистый, неиспорченный мальчик, и такой красавец! Неужели он мог быть опасен?

Лукреция сидела в кресле, положив руки на подлокотники и глядя перед собой неподвижным взглядом. Она не изменила позы с момента ухода Винченцо, даже не подумав прикрыть перед донной Селестиной свою блистательную наготу. В конце концов, кто такая донна Селестина? Служанка, пусть и задающая вопросы, на которые не стоит отвечать. Она и не отвечала бы, если б последний вопрос не рассмешил ее. Как она глупа, эта старая сводня! Винченцо - опасен? - расхохоталась Лукреция. - Ты путаешь его с Чезаре. - Но тогда почему? - Неужели ты не понимаешь? Я не хотела этого, клянусь Мадонной. Я позвала его, чтобы уговорить уехать из Рима. Но я не устояла. Я сама отдалась ему, и любила его всю ночь до рассвета так, что он ушел, не помня себя от счастья. И я хочу, чтобы он умер счастливым. Винченцо никогда не узнает лжи, предательства, пресыщения и отчаяния. Он не узнает, как мучаются от неразделенной страсти и молят о смерти, как убивают из ревности, как предаются самому черному разврату, чтоб забыться после преступления. Он познал самое высокое счастье любви и никогда не узнает ее черных сторон тех, о которых слишком много знаю я.