Перед тем как приготовить все те же сэндвичи с колбасой на мякише без корочки, Анн привела себя в порядок. Когда она появилась – причесанная, одетая в шерстяное, цвета спелой сливы платье, обшитое тонкой сатиновой тесьмой, подобранной точно в тон, – Эмильен не смогла скрыть удовольствия. Пожелав дочери доброго вечера, она вздохнула:

– Я так тебе завидую! Если бы и мне можно было пойти с тобой…

Пьер быстро съел ужин и вернулся в кресло, поближе к Эмильен и телевизору. На середине передачи о Рубенсе они задремали.

Очнувшись первым, Пьер крадучись вышел из комнаты, наспех умылся и натянул чистую пижаму в голубую полоску. Он уже было забрался в постель, но Эмильен открыла глаза, улыбнулась и прошептала:

– Снова эта пижама… Я попрошу Луизу, чтобы она пустила ее на кухонные тряпки…

– Что ты имеешь против моей пижамы?

– Ты в ней похож на киношного каторжанина.

– Тебе не нравится мой серый костюм, тебе не нравится моя полосатая пижама… Что же тебе нравится?

– Не знаю… например, бежевая.

– Я берегу ее для особенных случаев.

Приподняв ресницы, она игриво и хрипловато спросила:

– Каких таких особенных случаев?

– Вдруг мы отправимся в путешествие, вдвоем… – Он произнес это, не задумываясь, и у самого перехватило в горле. – Ты хочешь, чтобы я переоделся?

– Да.

Пьер молча подчинился и вскоре вернулся в бежевой пижаме. Рукава ее были длинноваты.

– Ты великолепен, – заметила Эмильен.

Он выключил телевизор и скользнул под одеяло. Сегодня вечером Эмильен не столь раздражена. Не от того ли, что они остались наедине? Проявления этой ее болезни столь загадочны, столь непредвиденны… Пьер подвинулся к ней ближе.

– Иди ко мне, – прошептал он. – Вот так, тихонечко… Ненадолго… Нам так хорошо вдвоем.