Эмильен прижалась к нему. До чего же она исхудала… Ему казалось: сделай он одно неосторожное движение, и ее хрупкие косточки треснут. Он обнял ее за плечи. Тепло ее тела, близкого и родного, взволновало его. Снова ей двадцать пять, и волосы ее сохранили тот же пряный запах.

– Если бы ты знала, как я тебя люблю! – бормотал он в тишине.

И его вдруг накрыло огромной радостью – она обязательно выздоровеет! Совершенно точно. Он это знал лучше других. Против всяких доводов.

Мили осторожно высвободилась:

– Пьер, я хотела тебе сказать… ночью ты шевелишься и очень шумно дышишь… с твоим-то огромным носом это и не удивительно. А мне так нужен отдых!.. Мы должны будем спать порознь…

Подобный исход совершенно ошеломил его, несправедливость наказания показалась чрезмерной.

– Спать без тебя? – заикаясь, спросил он. – Но… это… это невозможно!

– Но это лишь на время, пока я болею.

– Ты понимаешь, чего ты от меня требуешь?

– Да, Пьер. Будем благоразумны.

– Хорошо, тогда я лягу рядом в кресло или в шезлонг.

– Нет, тебя все равно будет слышно.

– Куда же я должен уйти, по-твоему?

– В маленькую дальнюю комнату. Тебе там будет хорошо. Ты сможешь читать допоздна, сколько захочешь.

Та комнатка, в другом конце апартаментов, долгое время использовалась как кладовая. В нее сложили чемоданы, набитые бумагами коробки, подшивки старых газет и журналов, ненужные книги…

– Забавно, – усмехнулся Пьер, – но это же так далеко от тебя. Я предпочел бы канапе в гостиной.

– Как хочешь, – ответила она.

Он сжал зубы. Вот его и прогоняют, отправляют в ссылку. Какая немилость – и это в ответ на его-то любовь.

Ему стало жалко себя до слез. Собственная жизнь представилась чередой страшных разочарований. Умереть бы тотчас же, и непременно здесь, рядом с нею. Но никто не обращал внимания ни на него, ни на его здоровье, ни на его настроение. Он вздохнул и спросил: