У Моник было великолепное тело, она сохранила всю обольстительность юной девушки. Грудь полная, бедра приятно округлые, живот плоский. А как ему всегда нравилась ее восхитительная попка!

— Какого черта ты тут натворил? — донесся из ванной ее голос. — Ты что, вены себе резал?

— Да нет, милая моя, я и хотел было перерезать их, но по ошибке задел подбородок.

— Плохо дело.

Элиот нехотя улыбнулся. Еще случалось, что они могли вместе посмеяться над чем-то, но все реже. Веселье в их семействе умерло вместе с любовью. Может быть, он действительно любил ее когда-то, хотя по прошествии времени это казалось скорее каким-то исступлением. Единственное, что оставалось у них от прошлого, это физическое влечение. Привычное желание и удовлетворение его в одно и то же привычное время — в общем-то совершенно безрадостный секс.

Элиот подошел к кровати, откуда мог видеть ее стоящей возле ванны. И здесь он заметил огромный синяк у нее на ноге сзади. Откуда? В теннис играть она не ходила, он точно знал. Моник всегда любила грубый секс. Не раз вонзала она свои ногти ему в плечи, и его заставляя в ответ причинять ей боль, всегда старалась сыграть на темных сторонах его сексуальности. Но этот синяк — не его работа. Вспышка ревности пронзила его, что было, конечно, смешно, и он сразу же усмехнулся. Возможно, у нее кто-то был…

Эта мысль не оставляла его последние несколько месяцев. Он никогда не спрашивал ее об этом — главным образом потому, что не хотел знать реальное положение дел. Придет время, и она бросит это ему в лицо. Но не сейчас, не здесь. Он удивился бы, если бы такое случилось в Индии.

Говорить с Моник вообще трудно. Не женщина, а комок противоречий. Красивая, благовоспитанная, начитанная, мыслящая… Но это совершенство в минуту может превратиться в неприятную, грубую, сквернословящую и примитивно пошлую бабу. Снимая одежду, она становилась животным с одной-единственной мыслью — завоевать или быть побежденной.