Раньше в их любовных играх соблюдались приличия и определенно присутствовал такт. Они могли изнасиловать друг друга, посмеяться над этим и пойти в театр или, чуть не в полночь, отправиться ужинать, все равно куда — в Джорджтаун или Ист-Гемптон, Айл Сент-Луис или Гросвенор-сквэр. Он никогда не был уверен, нравится ли ей, ибо она отказывалась удовлетворить его любознательность в этом вопросе. Так что первые годы их брака ушли на изучение друг друга, на выяснение средств, возбуждающих чувственность, на некое соперничество и открытое неповиновение одного другому. В сфере интимной жизни все это их подбадривало, но психике обоих наносило непоправимый вред. Чем больше он давал ей наслаждения, тем глубже, казалось, становилось ее отвращение к нему.

Моник чистила зубы, время от времени поглядывая на него в зеркало. Потом она наклонилась к раковине сплюнуть воду, пренебрежительно выставив перед ним свой роскошный зад.

— Что с твоей ногой? — Элиот знал, что она прекрасно его слышит, но она вытирала лицо полотенцем, проигнорировав прозвучавший вопрос. — Моник?

Она продолжала молчать. Джамна метался по веранде, продолжая беспорядочно, как сумасшедший, скрести веником пол. Покраснев от ярости, Элиот встал и подошел к двери ванной.

— Джамна и я, мы оба хотели бы знать, откуда у тебя синяк.

Моник, приблизив лицо к зеркалу, исследовала состояние кожи.

— Передай Джамне, что это не его собачье дело.

— Так и передать? Именно в этих словах?

— Делай, что хочешь, только отвяжись от меня.

Он стоял в дверном проеме и не собирался отступать.

— Может, хотя бы мне скажешь, где ты обзавелась таким украшением?