Губы, пожалуй, тонковаты. Это у них семейное — у матери еще тоньше. Мужику-то простительно, под усами практически не заметно. Зато усы ему идут. Возможно, как раз из-за того, что скрывают недостаток.

Нос чуть длинноват. А кончик будто бы обрублен неловким папой Карло. Смешной, в общем. И в то же время очень мужской нос.

Глаза… Глаза не очень. Подкачали глазки. Вот именно: глазки. Буравчики. Даже любовь в них не вмещается. А ведь он ее любит.

Любит. Наталья всегда это знала. Он никогда не говорил, но она знала — Лёшка ее любит. Интересно, откуда она это знала, если он не говорил, а в маленьких глазках для любви не хватает места?

Уходи, Лёшка. Не мешай. Ты симпатичный, но у меня есть муж.

Светка тыкалась в щечку, будто теленок. Сквозь сон Наталья поцеловала дочь:

— Иди, Поросенок! Постарайся не сильно поросячить в садике.

— Я постар-рраюсь! — пообещала дочь, привычно "рыкнув".

Нужно срочно идти к логопеду, — не менее привычно подумала Наталья, и вновь окунулась в дрему.

Давно над ней так не смеялись. Это было унизительно.

— Вот тебе и любит! — потешалась Сонька.

Галка деликатно молчала, но улыбалась очень ехидно. Змея!

И это подруги?

— А я говорю — любит!

Казалось бы — женится Лёшка, и пусть себе женится, кому какое дело? Уж кто лучше Наташи знает, кого он любит на самом деле? А глупые подруги не понимают, что для женитьбы любовь вовсе и не требуется.

Подружки откровенно потешались над ней. Им весело.

Ну и пусть смеются. Однако все же обидно.

Случись этот разговор на трезвую голову — ничего бы не произошло. Но они отмечали в ресторане Сонькин день рождения, по совместительству День Трудящихся. Втроем — больше той пригласить было некого, поклонника сердечного Сонька не имела. Потому и смеялась так над Наташей: мол, да ты не лучше меня, ты тоже никому не нужна, если даже Дружников не на тебе женится.