У меня в руках осталось вязаное тельце, а Софье Васильевне досталась голова – смешные косички из ниток, разноцветные глаза-пуговицы. Несчастная Матильда оказалась в мусорном ведре, а я на весь тихий час – в углу. Я должна была хорошенько подумать над своим поведением и стать наконец управляемым ребенком.

Я подумала, очень хорошо подумала. Я подумала, как это, наверное, плохо, когда у тебя болит голова и не помогает ни одна таблетка в мире. Моя мучительница сначала поморщилась, потом раздраженно потерла виски и полезла в сумочку за лекарством.

Наказание закончилось, когда Софью Васильевну забрала «Скорая». Про меня просто забыли, и я смогла вызволить Матильду из мусорного ведра. Разноцветные глаза-пуговицы смотрели на меня с жалостью и лишь самую малость с укором. Я едва не расплакалась, удержалась в самый последний момент лишь потому, что бабушка говорила, что такие, как мы, никогда не плачут. Наверное, именно в тот день, баюкая свою мертвую куклу, я впервые почувствовала в себе силу.

Тот мальчишка был самый обыкновенный, горластый и злой, как все мальчишки. В старшей группе он обзывал меня дурой, дергал за косички и подставлял подножки. Я терпела, потому что бабушка утверждала, что все это мелочи, которые не стоят моего внимания. Я даже пыталась убедить себя в том, что так оно и есть на самом деле, пока он не перешел границы дозволенного.

Не знаю, все ли ведьмы это чувствуют, но я терпеть не могу, когда наступают на мою тень. Это не то чтобы очень больно, но весьма ощутимо и до одури неприятно. А он не просто наступал, он топтался по моей тени, вбивал ее в пыль спортивной площадки и смеялся. Не помогали ни слезы, ни просьбы, и я потеряла самоконтроль.

Он просто упал, молча рухнул к моим ногам. Я отступила на шаг, поправила сползший гольф и шепотом, чтобы слышал только он один, сказала: