— Я уверена, что Гвенни, как всегда, позаботится о вас обоих.

Выдержав злобный взгляд отца, Элла окончательно успокоилась. Сколько она себя помнила, с ними жила Гвенни. Элла с матерью иногда практиковались в кулинарном искусстве, но не более того, а Гвенни и возглавляемая ею прислуга вели все хозяйство с точностью часового механизма.

По-прежнему глядя на отца невинным взглядом, Элла заметила в выражении его лица бессильную ярость. Конечно, он никогда так просто не сдастся и мне не изменить его старомодных убеждений относительно места женщины в семье, однако и возразить он не может: горничные, повара и садовники не дадут пропасть отцу и сыну Торнелоу.

— Теперь ты видишь, — храбро выпалила она, — ничто не мешает нам с мамой…

— Я уже объяснил твоей матери, что не хочу лишать ее удовольствия попутешествовать, о чем она так давно мечтала, — перебил отец, и Элла насторожилась: сейчас что — то будет! — Но, — продолжал он, — у меня совсем иные планы насчет тебя.

Элле не понравился его тон, однако главное — что ее мать все-таки поедет отдохнуть, пусть даже и в одиночестве.

— Какие же? — спросила она и вынуждена была замолчать, так как вошла Гвенни, чтобы унести суп, к которому притронулся только хозяин.

— Согласно традициям нашей семьи, — продолжал Рольф Торнелоу после того, как Гвенни закрыла за собой дверь, — каждый отпрыск женского пола по достижении двадцати одного года должен быть увековечен на портрете. Может, ты когда-нибудь слышала об этом? — добавил он с едкой иронией.

Опять он за свое! Мне уже скоро двадцать два, а он при каждом удобном случае напоминает о своем злосчастном портрете…

— Не всякая традиция стоит того, чтобы ее продолжали, — парировала Элла, уже давно решив, что ее портрет не станет в ряд с другими изображениями многих поколений девиц Торнелоу. Она и сама не понимала, что заставляет ее так упорно отказываться, ведь мысль о портрете была ей совсем не противна. Много раз она слышала, как хвалят ее рыжие волосы, тонкую белую кожу и приятные черты лица.