– Ну и хорошо. Продолжай, – сказал он после секундной паузы.

Надувшиеся было паруса надежды Дженны опали.

Вокруг веселились и отдыхали, а над их столом висело тяжелое напряжение. Дженна говорила так тихо, что Ник даже наклонился к ней. От его близости дыхание с трудом вырывалось из ее груди.

– Джейкоб всегда жизнерадостный. Он улыбается с той минуты, как просыпается, и до той, когда я укладываю его спать, – и она тоже улыбнулась. – Купер совсем другой. Он… как бы сказать… более задумчивый. Он улыбается реже, словно очень дорожит своей улыбкой. Он все время наблюдает. Изучает. Хотелось бы мне знать, о чем он думает, потому что уже в четыре месяца он выглядит настоящим философом.

Ник не сводил с нее взгляда, и Дженна видела в его лице обоих своих сыновей. Они так похожи на него. Непонятно, как он может сомневаться в том, что это его дети.

– Где они сейчас?

– За ними присматривает Мэкси, моя сестра. Мальчики по ней с ума сходят. И она их любит до смерти. С ними все в порядке.

– Так вот откуда у тебя вдруг появилось время?

Она шумно выдохнула и откинулась на спинку дивана:

– Я впервые их покинула. И от этого мне почему-то… плохо. И я скучаю. Очень.

Он прищурился и сделал еще глоток вина. Глядя на нее поверх бокала, он сказал:

– Наверное, не легко быть матерью-одиночкой.

– Не легко, – согласилась она, вспомнив усталость, обычно копившуюся за день к тому времени, как наступала пора укладывать мальчиков в постель. Теперь ей казалось странным, что можно просыпаться позже восьми утра, она давно уже себе этого не позволяла. Или, скажем, в девять часов вечера сидеть в ресторане. Хотя когда-то такое случалось. Когда ей нужно было заботиться только о себе. Когда от нее не зависели два маленьких мальчика.

Господи, неужели в ее маленьком доме когда-то стояла тишина? И пустота? Как она могла жить без своих сынишек?

Он молчал, и она продолжала: