– Тогда песочь.

– Дженна не из тех, кто врет.

Он хмыкнул.

– Согласна, она не сказала, что у тебя работает. Но это ее единственная ошибка. Вспомни, я ее тогда тоже знала. Это прелестный ребенок с добрейшим сердцем.

Ник нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Ему не хотелось, чтобы Тереза оказалась права. Ему привычнее было думать, что Дженна – использовавшая его лгунья. Прекрасная женщина? А что ему с этим делать?

Тереза многозначительно добавила:

– А еще… я видела фотографию твоих сыновей.

– Это еще неизвестно, – поспешно возразил он.

– Каждый из них – вылитый твой портрет.

– Все младенцы похожи на Уинстона Черчилля.

Черт возьми, и опять она права! Ему ли не знать?

Тереза улыбнулась и покачала головой:

– Ну да, только, уверяю тебя, Черчилль никогда не выглядел так хорошо. У них твои глаза, твои волосы, твои ямочки, – она протянула руку и положила ладонь ему на лоб. – Она не лжет, Ник. Отец – ты. И тебе необходимо подумать, как с этим быть.

Он отвернулся к морю и подставил лицо ветру. Обычно огромное пространство успокаивало его, проливало бальзам на душу, что бы в ней ни творилось. Но сейчас это не помогало. А вдруг никогда уже не поможет?

Потому что если он стал отцом… то его отношения с этими малышами не могут ограничиться ежемесячным чеком. Будь он проклят, если его дети будут расти, не зная отца. Хочет Дженна, чтобы он был рядом, или не хочет, он будет участвовать в их жизни, даже если для этого придется отобрать их у матери.

Судно как будто вымерло.

Большинство пассажиров еще гуляло по Акапулько. Весь день Дженна бродила по палубам и самой себе казалась корабельным призраком. Вечером она вернулась в каюту Ника и почувствовала себя на краю пропасти. Она приняла душ, переоделась в легкое голубое платьице и теперь очень нервничала в ожидании Ника, который должен был вернуться в каюту, чтобы поесть. Странно, что ее напряжение от близости Ника росло день ото дня. Она убеждала себя – ей просто требуется отдохнуть от него. Надо немного успокоиться.