Поскольку управлять самолетом фирмы Джеку не разрешили, хотя и могли бы, ему пришлось весь путь до Омахи лететь, сидя лицом к лицу с Одри.

Если она его и заметила, то виду не подала. Когда она никому не звонила и не разговаривала в свой микрофончик, то сидела, уткнувшись носом в какие-то бумаги. Джек не понимал – дулась ли она потому, что не получила воду, или потому, что он сунул ей Бруно обратно в руки и сказал:

– Держи.

Джек не мог понять, в чем дело. Она что, просто грубиянка или же недовольна тем, что ей наняли охрану? Так об этом, черт возьми, следовало сказать чуть-чуть раньше.

Он не мог не заметить, что остальные пассажиры не обращали на нее вообще никакого внимания. Лукас Боннер откупорил две бутылки шампанского сразу же, как только самолет оторвался от земли, объявив, что в этом полете празднует завершение своего альбома, и группа начала вечеринку.

Веселились все, кроме Одри. Она сидела, опустив голову.

Первые три часа полета Джек просто стискивал зубы. Он старался не смотреть на ее ноги – и на дразнящий вид ее груди, открывавшийся из глубокого выреза рубашки. Он старался не смотреть на ее губы и не вспоминать тот поцелуй и волосы, словно молившие о прикосновении мужских рук. Он старался… но ему ничего не оставалось, кроме как смотреть на нее и думать, какого черта она не разговаривает с ним или хотя бы не даст понять, что помнит его. Они знакомы. И чем дольше длился полет, тем сильнее Джеку хотелось заставить ее по крайней мере поднять глаза. В конце концов, он слегка толкнул ее ногой. Одри спросила, не поднимая головы:

– Что?

– Я решил попытаться снова сказать «привет», – произнес он. – Не думаю, что в первый раз ты меня как следует расслышала.

– Привет, – нетерпеливо ответила она и снова опустила взгляд к бумагам, словно ее побеспокоил какой-нибудь мальчишка-панк.

Отлично. Значит, вот так? Она пробралась на его пляж и на его колени, и будь он проклят, если позволит обращаться с собой как с надоедливым москитом. Джек подался вперед: