– Хорошо, да. Позже, – пробормотала Одри и отключилась. Глядя на Джека, она внезапно и глупо занервничала и по непонятной причине – видимо, потому что оказалась так близко к нему – вспомнила, как уже прикасалась к нему раньше, на залитом лунным светом пляже.

А это неизбежно напомнило ей о том, как его тело прижималось к ней, и Одри почувствовала растерянность. Именно поэтому, наверное, она и повела себя как избалованная примадонна. Она не хотела так себя вести, но в последнее время поняла, что единственный способ держать людей на расстояний – это быть гадкой. Лукас не уставал повторять, что она вынуждена это делать, иначе ей просто сядут на шею.

То, что она сунула Джеку в руки Бруно, был скорее инстинкт самозащиты, чем что-нибудь другое.

Джек посмотрел на нее так, словно она потребовала немедленно доставить ей каре ягненка или еще что-нибудь такое же нелепое, и Одри подумала: раз уж он собирается получить от нее кучу денег, то может выгулять Бруно, не изображая такую неприязнь.

Нечего и говорить, что полет с самого начала пошел наперекосяк. Усевшись напротив и разглядывая ее с самодовольной ухмылочкой, Джек привел Одри в страшное замешательство. Она не могла собраться с мыслями, не могла дождаться, когда они доберутся до отеля, даже гарнитуру оставила в самолете.

А потом Лукас завел свою шарманку насчет поездки на день рождения к Майку Синейту – как будто ей мало всего остального, как будто она сейчас должна думать о съемках в кино, а не сосредотачиваться на турне, от мыслей о котором ее буквально трясет.

В два часа ночи, когда она пыталась уснуть, все это снова и снова проигрывалось у нее в голове, и Одри крутилась и вертелась, пока Лукас работал над какой-то песней.

– Что случилось, крошка? – спросил Лукас.

– Не могу уснуть.

– Сейчас я тебе кое-что дам, – сказал он, отложив в сторону гитару.