Но внезапно все изменилось самым печальным образом.

Рубиново-красная рыба – та, что была самая крупная и находилась ближе всех, – медленно открыла пасть и запела соловьем.

Соловьиное пение в устах рыбы казалось настолько нелепым, что от этой нелепости ему сразу захотелось проснуться. Остальные рыбы продолжали висеть вокруг совершенно невозмутимо, как будто успели уже привыкнуть к странностям своей рубиново-красной подруги, вообразившей себя птицей. Им даже как будто нравилось это дикое пение, в такт которому они теперь оживленно размахивали плавниками и двигали жабрами.

Как на дискотеке.

– Замолчи, а? – пробормотал он во сне, обращаясь к рыбе.

Рыба в ответ залилась соловьем еще громче, еще протяжнее. Словно в насмешку.

Он резко перевернулся на другой бок, надеясь прогнать странное сновидение.

Рыбы послушно исчезли, а соловьиная трель осталась. Она продолжала надрывно звучать, и некуда было от нее деться, разве только проснуться окончательно, к собственной досаде.

Что он и сделал. Открыл глаза и некоторое время бессмысленно таращился в потолок, а Соловей-разбойник продолжал надрываться в прихожей, в области входной двери.

Наконец он понял, что никакая это не рыба и не соловей.

Это какой-то идиот приперся к нему в гости ни свет ни заря. Будильник, стоящий на прикроватной тумбочке, весело усмехнулся в ответ на эти его мысли, растянув свою плоскую улыбку вдоль квадратного лица-циферблата: пятнадцать минут десятого.

Он нахмурил в ответ брови: это надо еще доказать, что будильник вообще ходит. Может быть, он остановился вчера в четверть десятого вечера. А может быть, Заяц потихоньку подвел ему стрелки, чтобы утром папа удивился.

«Черт, – подумал он, – надо ведь встать и открыть дверь».

Поднялся с кровати, на ходу впрыгивая в домашние шорты, преобразованные путем отрезания нижних частей из прошлогодних джинсов, и помчался в прихожую.