Игошин предложил проехаться по Байкалу.

— Гулять так гулять, — сказал он. — Пошли. Может, уговорим капитана.

У причала покачивался на волнах катер «Альбатрос». На палубе с трубкой во рту стоял молоденький моряк в полосатой тельняшке и фуражке набекрень.

— Товарищ капитан, — вежливо сказал Игошин, — нельзя ли нам покататься на вашем катере?

Капитан вынул трубку, примял пепел большим пальцем и снова начал курить.

— Товарищ капитан, я спрашиваю…

— Я старпом, — солидно и кратко ответил моряк.

— Товарищ старпом, нельзя ли нам…

Старпом даже не дал договорить Игошину:

— Нельзя. Пассажиров не возим.

— Я вас понимаю, но они добровольцы, едут на Братскую ГЭС…

Старпом снова вынул трубку, оглядел меня и отца с ног до головы:

— Вы в самом деле добровольцы?

Но отец почему-то обиделся. Он отвернулся от старпома и стал глядеть в сторону.

— Чего же вы отворачиваетесь? — спросил старпом уже другим тоном. — Я же не хотел вас обидеть!

Короче говоря, старпом извинился перед отцом, отец — перед старпомом, они пожали друг другу руки, и все, к моей великой радости, пошли на палубу. Через несколько минут мы уже плыли по Байкалу. Над головой ярко светило солнце, в стороне громоздились высокие скалистые берега, темнели глубокие заливы. Отец с Игошиным сидели на корме, а я стоял возле капитанской рубки и смотрел на старпома. Мне очень хотелось зайти в рубку и подержаться за рукоятки штурвала. Но об этом нечего было и думать. Старпом стоял будто из камня вытесанный — суровый, молчаливый и неприступный.

Часа через два мы причалили к пристани Большие Коты. Вначале я думал, что здесь и в самом деле водятся большие, злющие коты. Но оказалось, коты — это вовсе и не коты, а обувь из сыромятной кожи. Узнал я об этом от старого бакенщика с какой-то странной фамилией Нетудышапка.