– Сэнди утверждает, что нам ждать его еще не меньше часа, а может, и больше, – сообщила Джез.

– Она говорила, что от него звонили, поэтому наша юная Мелисса и не захлебывается от восторга, – прокомментировал Тоби. – Приберегает слова для нужного момента.

– А Тоби не терпится узнать, где его так классно стригут, – парировала Мелисса, проверяя объектив.

Но Тоби даже не удосужился ответить. Он не отрываясь смотрел на Джез, полулежавшую на софе, и одновременно повторял фразу, которой, словно заклинанием, начинал каждый рабочий день: «Слава тебе, господи, что я никогда не влюблюсь в Джез. Она богата, знаменита и к тому же мой босс. Я никогда не влюблюсь в Джез». Вооруженный этим заклинанием, которое порой ему приходилось повторять много раз, особенно если съемка задерживалась и он расслаблялся, Тоби умудрился проработать так два года, мучимый жаждой любви, увы – неутолимой.

По крайней мере, она ничего не подозревает, думал он, глядя на нее и, как обычно, пытаясь разгадать загадку, написанную на ее лице. Он всерьез начал заниматься фотографией еще подростком, но натренированным внутренним взглядом никак не мог ухватить то, что так притягивало и очаровывало его в лице Джез. Сам характер работы приучил его вглядываться в лица женщин, для которых главное в жизни – их красота, многие из них были красивее и моложе, чем Джез в свои двадцать девять лет, но, как бы долго он ни смотрел на нее, ему не довелось испытать чувства окончательного понимания и удовлетворенности, чувства эстетического пресыщения, возникающего у художника, когда он осознает, что уже увидел и отгадал все, что возможно.

В земной, осязаемой Джез глаза Тоби улавливали нечто такое, что можно сравнить лишь с игрой граней топаза, переливающегося сочным золотистым блеском, переходящим в теплые коричневые тона. Древние шотландцы верили, что этот камень возвращает душевное здоровье.