Она знала наверняка только то, что сейчас — критический, переломный момент. Вся ее жизнь перевернулась, и обычные действия уже не были обычными. Они приобрели огромное значение, тысячи новых значений. То, что она начала как сознательное действие, завело ее дальше, в дебри первобытных инстинктов.

Избавившись от рубашки. Джина так же отбросила прочь опасения, что ее могут отвергнуть. Ведь именно эти опасения и воплощала злосчастная сорочка.

Рубашки теперь на ней не было, она валялась в стороне никому не нужная. С лица Рейда исчезло изумление. Теперь его лицо напряглось и ничего не выражало, и только глаза внимательно изучали ее обнаженное тело и безжалостно побуждали к действию.

— Значит, теперь все налицо. И ты ожидаешь, что пора мне самому приняться за дело?

Его глаза говорили, что ничего не изменится, если она предоставит ему взять инициативу в свои руки. Его глаза говорили, что он не собирается ни ласкать ее сам, ни целовать, чтобы не позволить ей вернуться в свое прежнее положение пассивной участницы, принимающей его действия как бы по обязанности. Его глаза говорили: А теперь, леди, делайте все сами, и как можно лучше.

Джина не знала, что ею владеет — отчаяние или вдохновение. Она потянулась за мылом.

— Мне кажется, ты очень устал. — Ее голос звучал глухо, может быть, от волнения, но, несмотря на это, он получился хрипловато-ласковым, и это было замечательно, потому что соответствовало ее чувству. Она быстро намылила руки ароматным мылом. — И я подумала, что тебе не помешает массаж. — Ее руки заскользили по его подбородку, шее и плечам, ласково разминая их. — Я могла бы помочь тебе расслабиться.

Он все еще стоял в нерешительности. В его взгляде светился вопрос. Его грудь напряглась, когда Джина прислонилась к ней своей грудью, продолжая массировать его плечи. Но это было невольное, инстинктивное движение, вызванное внутренним недоверием. Потом он замер, и было видно, что он напряженно ждет, как далеко зайдет Джина и сколько времени сможет продолжать играть эту роль.