Не глотнув даже теплого чая, в плохоньком пальтишке, без теплого свитера и шарфа, под пронизывающим ветром Сьюзен возвращалась домой по зимним улицам Лондона.

Дома Дэбби, вскипятив воду, заваривала чай. Лицо матери было страшно разбито, и девочки старались на нее не смотреть. Бабушка Макнамара тут же принялась за дело, и сестрички совсем сникли. Крепко схватив сноху двумя руками за лицо, чтобы осмотреть повреждения, она не церемонясь повернула ее голову в одну сторону, потом в другую и заключила:

– Ничего, не сдохнешь! Даже если он когда-нибудь тебя пришибет, кто его за это осудит? Кругом только и разговоров что про тебя и черномазого из паба.

Девочки переглянулись и состроили гримасы. Мистер Омомуру, как они его называли, был такой хороший. Он угощал их лимонадом и хрустящим печеньем и так смешно рассказывал об Африке и о своей семье.

Джун смыла кровь с лица. Вид у нее был уже не такой страшный, но лицо опухшее и в синяках. Встав с дивана, она, пошатываясь, подошла к подоконнику, где стояло зеркало, прислоненное к оконной раме, и, взглянув на себя, застонала:

– Скот проклятый! Смотрите, что он со мной сделал!

Айви хрипло захохотала:

– Вряд ли ты кому понравишься с этаким мурлом! Все равно Джоуи пришибет тебя, когда выйдет.

Казалось, эта мысль доставляла ей особое удовольствие. Джун, подкрепившись чаем с бренди, не осталась в долгу перед свекровью и накинулась на нее:

– Да заткнись ты, старая дырявая лоханка!

Рука ее страшно распухла, сделавшись чуть ли не втрое больше. Сьюзен налила в таз холодной, почти ледяной воды, и мать с тяжким вздохом опустила туда руку.

– Так получше. По-моему, тебе пора уматывать, Айви, как считаешь? Или ты собираешься околачиваться здесь, пока не выпустят из кутузки твоего милого сыночка, чтобы досмотреть представление до конца?