Мадам Сиси разливала чай и раскладывала неизменные утренние пирожки и пончики по тарелкам.

— Да, пожалуй, отрежу. Завтра съезжу в Сет, там, по-моему, есть приличные парикмахеры.

— Вот и съезди, заодно и развеешься. А то тебе здесь скучно.

— Да.

Теперь Сильвия не сомневалась, что старуха слышала их с отцом ночной разговор от начала до конца.

— А…

— Что?

— Да так. Ничего. А Люсьена еще не выходила к чаю?

— Нет, мы еще пока не виделись, — старуха отвела глаза. — Спит, наверное. Они с Людвигом всю ночь о чем-то разговаривали, мне спать не давали.

— Ты не спала?

— До самого рассвета.

Сильвия сделала глоток чаю. Вот уж чьи ночные разговоры мадам Сиси не услышит при всем желании, так это Люсьены и Людвига, потому что их окна расположены очень далеко от домика старушки. Если только утром: возле крыльца Люсьены стоит маленькая летняя кухня, где она с шести часов печет пирожки.

Значит, отец был прав: Сиси не спала именно из-за их спора. Но она молчит, делает вид, что ничего не знает. Сильвия исподтишка оглядела ее невозмутимое лицо, тучную фигуру в темном платье. На голове у Сиси неизменно красовался темно-зеленый платок, повязанный на затылке, а пухлые пальцы, которыми она проворно отщипывала тесто, украшало несколько серебряных перстней. Очаровательное зрелище. Но в детстве Сильвия думала, что красивее этой бабушки нет никого на свете, и по возвращении в Париж стремилась наряжаться точно так, как она…

— Ну и что ты думаешь? — неожиданно для себя вдруг спросила Сильвия.

— О чем?

— Ты понимаешь о чем.

— Не понимаю.

— Почему ты не пустила меня к Люсьене?

Сиси вздохнула, немного помолчала и произнесла, словно приговор:

— Это глупо. Сильвия. Ты лелеешь не память о матери, а свои переживания, свою ревность, вот что я тебе скажу!