— А другие дети? Разве их он не любил горячо?

Я вздохнул:

— Конечно, любил, но его любовь к кузену Ронни перекрыла все.

Эта последняя часть далась мне особенно тяжело. Мое проклятие — хорошая память, и я как сейчас вижу те отвратительные перепалки и потасовки, что то и дело вспыхивали между дядей Клайдом и его сыночком-забиякой. По правде говоря, до того, как пацан утонул, я не видел никаких проявлений любви между дядей Клайдом и кузеном Ронни. Но для Пэт я принял лучший свой вид «я-старше-тебя» (на три месяца) и «я-повидал-в-жизни-боль-ше-чем-ты» (к восемнадцати годам Пэт побывала в сорока двух штатах — они с родителями путешествовали на машине во время каникул, — а я выбирался из родного штата только дважды) и сказан, что она и ее родные не способны понять чувства дяди Клайда, потому что никогда не пережинали настоящей трагедии.

И тогда она рассказала мне, что не может иметь детей.

Когда ей было восемь, она каталась на велосипеде рядом со стройкой и упала. Кусок арматуры, вмурованный в бетон, проткнул ей низ живота и прошил крохотную неполовозрелую матку.

Она рассказала, как ее мать потеряла первого мужа и ребенка во время крушения поезда.

— Они с мужем сидели рядом, и она как раз передала ему малыша, когда потерявший управление грузовик врезался в поезд. На маме не было ни царапинки, а ее мужа и ребенка убило сразу. Мужу оторвало голову. — Она взглянула на меня. — Голова упала ей на колени.

Мы смотрели друг на друга. Я был молод, лежал в постели с любимой девушкой, но не видел ни ее обнаженной груди, ни бедер. Ее слова потрясли меня до глубины души. Я чувствовал себя как человек эпохи Средневековья, который впервые услышал, что Земля не плоская.

Я не мог совместить два образа: милая мама Пэт — и женщина, которой на колени упала оторванная голова мужа. И Пэт. Если б кому-то из моих двоюродных сестер в восемь лет удалили матку, ее жизнь остановилась бы в тот же самый день. Каждое семейное сборище начиналось бы с сочувственного блеяния: «Бе-е-е-едненькая Пэт». Ее называли бы только так, и никак иначе.