Когда мне сказали, что кузен Ронни погиб — а это значило, что он больше не будет задирать меня и других малышей, — я почувствовал лишь облегчение. И я был уверен, что дядя Клайд тоже обрадуется, потому что он всегда вопил, что Ронни — самый отвратительный ребенок на свете и надо было «отрезать все к чертям» до того, как он заделал такого поганого сына.

Но после гибели Ронни дядя Клайд вошел в состояние «невосполнимой утраты», в коем и провел остаток жизни. И он не единственный пожизненный плакальщик в моем семействе. Три мои тети, два дяди, четверо двоюродных братьев и сестер отличились тем же самым. Выкидыш, отрезанная конечность, разорванная помолвка, да что угодно — это веская причина, чтобы выкинуть жизнь на помойку.

Я рос и горячо молился, чтобы ничего по-настоящему плохого со мной не случилось. Мне вовсе не хотелось десятки лет пьянствовать и оплакивать несчастье, поразившее мое существование.

Когда я познакомился с многочисленными родственниками Пэт и увидел, что все они веселы и счастливы, я только покачал головой: какая ирония! Столько бедствий обрушилось на мою семью, а между тем есть благословенные люди, которые поколениями живут без трагедий. Неужели все дело в том, что они исправно ходят в церковь? Да нет, мой дядя Гораций годами не пропускал ни одной мессы. Правда, теперь и носа туда не кажет: после того как его вторая жена сбежала со священнослужителем.

Примерно в третий раз, когда мы с Пэт занимались любовью (тогда я еще ощущал собственное превосходство, как будто мое трудное детство научило меня жизни лучше, чем Пэт — ее благополучное), я упомянул о том феномене, что в ее семье не было трагедий.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

И я рассказал ей про дядю Клайда и утонувшего кузена Ронни, опустив некоторые детали: куклу, черепаху и пьянство дяди Клайда. Вместо этого я использовал дар рассказчика и изобразил дядю Клайда горячо любящим отцом.

Но Пэт спросила: