Я потерял дар речи. Отняв трубку от уха, я уставился в спину Пэт. Повинуясь какому-то шестому чувству, она оглянулась, увидела мое побелевшее лицо и, кажется, перепрыгнула через диван, чтобы выхватить у меня трубку. Усевшись за стол, я сделал большой глоток кофе. Пэт говорила по большей части «да-да, я понимаю». Потом повесила трубку и посмотрела на меня.

Первым делом она забрала у меня чашку и вылила остатки кофе с мылом. Я выпил почти половину и даже не заметил. Она протянула мне бумажное полотенце — вытереть рот изнутри.

— Они собираются выставить книгу на аукцион, — сказала Пэт.

Я понятия не имел, что это значит, но точно знал, что это плохо. На аукционах продают подержанную мебель. Когда кто-то умирает, его мебель пускают с молотка.

Пэт догадалась, что я не понял, села за стол рядом со мной и взяла меня за руку.

— Три издательских дома хотят купить твою книгу, — пояснила она. — Они будут торговаться за нее. Кто больше даст, тот и получит книгу. Аукцион проходит сегодня и будет длиться весь день.

Только потом я узнал, что мы с Пэт сделали все неправильно. Нужно было представлять книгу в одно издательство за раз, а Пэт отдала рукопись сразу в три издательских дома и всем сообщила, кто еще ее рассматривает. Всем трем издательствам книга понравилась, и никто из них не хотел оскорбить жену автора, а потому они взяли на себя работу агента и сами организовали аукцион.

Но в тот далекий день мы с Пэт пребывали в блаженном неведении и понятия не имели о каких-то там «неправильностях». Мы просто сели и стали ждать. Больше нам ничего не оставалось. Телефон звонил каждый час: издательства предлагали нам свои цены и спрашивали о других предложениях.

После каждого звонка мы перезванивали отцу Пэт, чтобы держать его в курсе дела.