И потом, когда она смотрела на меня поверх головы матери, я знал, что она вспоминает ту ночь, когда мы занимались любовью на ковре у камина. И по взглядам, которые она бросала на меня, я понимал, что, если мы в ближайшее время не уберемся отсюда, мне придется опрокинуть ее прямо на образцы обивки.

— Ты такой живой, — как-то сказала мне Пэт. — Такой примитивный. Настоящий.

Мне не понравилась часть про «примитивного», но если уж это ее заводит...

— Вы двое, ну-ка марш отсюда! — улыбнулась мать Пэт. Кажется, она интуитивно поняла, что мы с Пэт чувствуем. Как всегда, она проявляла альтруизм и думала в первую очередь не о себе, а о других.

Когда пьяного подростка, который несколько лет спустя убил ее, вытащили из машины, он заявил:

— А что такого? Это всего лишь какая-то старуха...

Мы с Пэт прожили в браке двадцать один год, прежде чем ее не стало. Двадцать один год... Кажется, что это очень долго, но на самом деле — как будто несколько минут. Сразу после окончания колледжа ей предложили место преподавателя — школа располагалась в бедном районе большого города, но платили там очень хорошо.

— Надбавка за риск, — пояснил по телефону человек, умолявший ее взяться за работу. — Условия в школе тяжелые, в прошлом году на одну из наших преподавательниц напали с ножом. Она выжила, однако теперь носит калоприемник. — Он подождал, пока до Пэт дойдет смысл сказанного, и приготовился к тому, что она бросит трубку.

Но он не знал мою жену, не знал, что оптимизм ее безграничен. Я хотел попробовать свои силы в крупном жанре — написать роман, — а она хотела дать мне возможность писать. Зарплата на этой работе была великолепная, так что она приняла предложение.

Мне трудно было понять такую бескорыстную любовь, какую испытывала она, и поэтому я всегда пытался придумать этому какое-то рациональное объяснение. Иногда в сознании моем мелькала мысль, что Пэт любит меня за мое детство, а не вопреки ему. Если б я был тем же самым человеком, но вырос бы в обычном правильном доме вроде ее, она не заинтересовалась бы мной.