— Конечно, как дочери своей матери тебе это должно быть хорошо известно.

— Знаю, Эстелла, что я вам здесь ни к чему.

— Только из-за того, что ты всегда расстраиваешь отца своей колючестью и несговорчивостью, своим притворством, будто заботишься о благе ближних.

Хани вскочила с кушетки.

— Колючая! Несговорчивая! Это я-то?

— Прости, мне не следовало так говорить.

Хани опять села.

— Видишь ли, у Хантера своя жизнь. Ему нет дела до твоей борьбы. — Эстелла выглядела обеспокоенной.

— Что случилось?

— Опять сердце подвело. На него столько навалилось в последнее время.

— У меня тоже много забот, но я не могу так больше: живем в одном городе и даже по телефону не разговариваем. О своем отце я узнаю из газет.

— Тебе раньше нужно было обо всем этом думать.

— Но мне хотелось построить свою жизнь. Эстелла, вы позволите мне его повидать или нет?

Как только Эстелла ушла, Хани поднялась и начала мерить шагами комнату, не решаясь взглянуть на свое отражение в зеркалах с золочеными рамами, потому что они непременно бы подчеркнули многие недостатки ее хиппового костюма и, конечно же, фигуры.

Колючая? Ну, только не она! Разве не она всю свою жизнь выказывала доброту к другим, боролась за права обездоленных? Несговорчивая? Ничего подобного. Всякая строптивость осталась в прошлом!

Хани подошла к приоткрытым окнам и расслышала доносившийся со стороны бассейна раздосадованный голос отца.

Отец взглянул в ее сторону. Его приятное загорелое лицо было пасмурным, как в тот день, когда они поссорились и она убежала. Она приветливо помахала рукой.

При виде ее он, кажется, нахмурился еще больше, глаза недобро потемнели, лицо напряглось.

У нее перехватило дыхание. Нужно было наконец осознать, что совершенно безнадежно ждать от него прощения.