Он ненавидел одного человека — Хантера Уатта, и жажда мщения подогревала непоколебимую самоуверенность с того времени, как Джошуа исполнилось одиннадцать. Это чувство помогло ему вырваться из серой и бедной будничности, и он сам определял каждый поворот в своей жизни — даже свой стремительный успех.

Однако сегодня ненависть была столь сильной, что грозила захлестнуть всю его волю. Неожиданно белые стены с обеих сторон, казалось, угрожающе накренились и готовы были упасть. Пол под ногами стал вдруг неустойчивым, как при землетрясении.

Потом он все же осознал, что пол остается неподвижным, а госпитальные своды не собираются рушиться. Рушились защитные барьеры его памяти, увлекая его в пучину ненужных воспоминаний.

Он видел пронзительно кричащего мальчика, который бежал по бесконечным белым туннелям.

Он видел того же похудевшего, напуганного ребенка, беспомощно прильнувшего к материнскому подолу, в то время как рослая медсестра со снисходительной гримасой передавала матери пластиковые сумки, в которых были жалкие пожитки отца…

В реанимационном отделении он остановился перед дверью в комнату для ожидающих. На мгновение полированные стальные двери отразили его безупречную внешность.

Волосы цвета черного дерева, холодные голубые глаза, крупный рот и массивная челюсть женщины считали, что у Джошуа Камерона просто экранная внешность, и лишь позднее обнаруживали его бессердечие и черствость. На нем был черный костюм из мягкой, очень дорогой шерсти, сшитый по индивидуальному заказу лондонским портным. Шелковая рубашка и галстук куплены на Родео-драйв. Вряд ли можно было представить, что когда-то он ходил в рваных обносках, что вырос среди мусорных баков, мальчишкой бегал по улицам самого криминогенного района этого города.

В первый момент ему показалось, что комната для ожидавших пуста. Но потом в дальнем углу какая-то темная фигура шмыгнула носом. Со стопки, лежащей на низком столике, на пол шлепнулся верхний журнал, и женщина наклонилась, чтобы его подобрать. Джошуа быстро взглянул на нее и отвел глаза.