Лайла всегда умела распознавать женщин, которых следовало избегать. Когда подобный знак появился в первый раз, она восприняла это как предостережение. Во второй раз ее ввели в заблуждение отсутствие обручального кольца на левой руке клиентки и тусклый свет в комнате. Лайла резко отодвинула чашку еще дальше, и ее серебряные браслеты соскользнули вниз, на самую кисть. Их звон напоминал свист ветра, который слышится издалека, когда вы находитесь, например, посреди пустыни и лишены всего — воды, надежды и удачи. У Рей внезапно пересохло в горле.

— Там что-то ужасное, да? — прошептала она.

Лайла не ответила. Да какое ей, в конце концов, дело до злой судьбы этой девочки? Она повидала много несчастных женщин, научилась скрывать свои чувства и говорить то, что хотелось бы услышать клиенткам. Однако такой судьбы не заслуживал никто.

Лайла все сразу поняла, даже не глядя на Рей. Она сконцентрировалась и закрыла глаза. И тут же вокруг нее образовалась стена из голубого льда, твердая как алмаз и столь же непроницаемая. Сидя на диванчике в ресторане, Лайла мысленно уносилась все дальше от Рей. До этого ей казалось, что она утратила способность перемещаться в другое пространство, однако на этот раз все получилось на удивление легко, стоило Лайле представить, что она стала вороном. У нее были иссиня-черные крылья; далеко внизу проплывала земля, маленький голубой шарик. Ее перья начали топорщиться одно за другим. Воздух был прозрачен, холоден и чист как стекло.

— Пожалуйста, скажите, что вы видите, — попросила Рей, но ее голос звучал едва слышно, словно она стояла на краешке планеты и кричала в пустоту. — Если там что-то страшное, пусть, мне все равно. Я просто хочу знать, — твердила Рей.

Ее слова были осколками хрусталя, а Лайла унеслась слишком далеко, чтобы что-то услышать. Притяжение земли перестало для нее существовать. На ее перьях играл лунный свет, это холодное белое сияние. Было прекрасно и одиноко, и рядом ни одной живой души. И тогда Лайла взглянула назад, на Рей. Она хорошо знала, что истинное милосердие состоит в том, чтобы открывать только малую толику правды.