Джон повернулся к ней, держа в руке только что зажженную сигарету. Мадлен испугалась выражения его глаз — их блеск был не менее устрашающим, чем вся огромная масса его тела.

— Когда же ты наконец усвоишь разницу между поведением дружеским и поведением, провоцирующим нечто? — спросил он сурово.

— Я никого не провоцировала, — запротестовала она. — Джед всегда ко мне хорошо относился. И я никогда бы не подумала…

— Он был отличный работник… непьющий. Мне очень жаль его терять, — продолжал Джон, нисколько не смягчившись.

Непривычная резкость тона, голос, медленно чеканящий слова, осуждающий взгляд — все это больно ранило.

— Не сердись на меня, — сказала она тихо и, как бы прося прощения, коснулась его бронзовой от загара руки чуть повыше запястья.

Она почувствовала, как сократились у нее под пальцами мышцы его руки, как они напряглись до предела, каждая мышца в отдельности, и превратились в туго натянутый трос. Видно было, что ее прикосновение для него невыносимо, но все же Мадлен не ожидала последовавшей за этим реакции.

— Не надейся обвести меня вокруг пальца, Ласочка, — грубо выкрикнул он, назвав ее им же придуманным прозвищем. Он всегда говорил, что она движется вкрадчиво и мягко, как ласка. — Если хочешь развлекаться, ищи другое ранчо.

Это уже было слишком. Его резкие слова ранили: как он смеет обвинять ее в том, что она завлекает его рабочих! Она пришла в бешенство.

— Боже, с какой радостью я буду обходить твое ранчо за сто миль, Джон Дуранго! — крикнула она в ярости, зеленые глаза метали искры. — Последнее время с тобой невозможно иметь дело. Я и не пыталась обвести тебя вокруг пальца. Я лишь хотела поблагодарить тебя.

И, не сказав больше ни слова, она направилась к машине. С тех пор они ни разу не виделись и не разговаривали.