Гадалка все косила, как испуганная лошадь, на маячившего рядом дьякона, но кажется, начала приходить в себя. Пробормотала:

— Я… да… пусть она у тебя побудет…

— Как обычно, до вечера?

— Да-да…

— Малуша, пойди вниз, поиграй с детками!

Белобрысые косички едва успели за своей стремительной хозяйкой. Татьяна пятилась к выходу: Агнесс наблюдала за ней с благожелательным любопытством, Иеремия — равнодушно.

— До свидания…

Кинув последний затравленный взгляд на дьякона, Татьяна наконец скрылась в дверях. Агнесс с интересом посмотрела на меня.

— Дети?

Я пожала плечами.

— Подростки подрабатывают в аптеке в 'высокие часы'. А детишек мне время от времени подкидывают знакомые, когда оставить не с кем. У Лиховец гадательный салон чуть дальше по улице… Итак, матушка, вы собирались рассказать мне о цели вашего визита. Еще чаю?

— Да, спасибо, милая.

— А вам, господин дьякон? — сладенько предложила я.

Иеремия в этот раз не удостоил меня ни ответом, ни взглядом. Слава всевышнему! Я сделала глоток, и в этот момент Агнесс сказала:

— По нашим сведениям, в городе появился Словесник.

Не знаю, какой от меня ожидали реакции, но от неожиданности я поперхнулась и жестоко закашлялась — до слез, чуть ли не до рвоты… Когда, наконец, пришла в себя, вытерла салфеткой горевшее лицо и спросила севшим голосом:

— Вы уверены?

Вопрос был таким же излишним, как и переспрос: 'что вы сказали?'

— Ты ничего об этом не знаешь, Мариам?

— Мне… нечего сказать вам, матушка Агнесс.

— Зато мне есть, что сказать! — Агнесс подалась вперед, упершись округлым подбородком в сомкнутые замком руки. Глаза ее сейчас потеряли обычные мягкость и лукавство и стали колючими, немигающими — глаза змеи, наметившей жертву. — Если кто-либо что-либо знает о Словеснике и передаст нам эти сведения, то он (она) получит индульгенцию до конца дней своих…