Конечно, не такие, как я – беглые совграждане. Эти люди уехали за море еще в начале века, и не одно поколение сменилось. И язык уже многие подзабыли, вот разве что только вера осталась. Православная. Я ведь сам-то из староверов. Уехал из СССР под предлогом религиозных преследований. Хороший был предлог... Хотя и не больно-то я был тогда верующим... Это уже потом, когда наглотался я досыта английского языка, наелся ихних гамбургеров, наработался уборщиком в ихних фаст-фудах, потянуло меня к чему-то родному. Хоть и не советскому, может быть, а к русскому. Так и осел я в лесной Канаде. Хорошо там. Природа как в России – леса сосновые, черника, грибы. Лисицы такие же рыжие. Глухари есть, охота замечательная. Любишь охоту, Демид?

– Нет, не пробовал. – Демид считал, что убивать животных нехорошо.

– Ничего, что я перешел на ты?

– Конечно, конечно.

– Ты уж прости меня, Демид Петрович. Хоть я давно уже, вроде бы, иностранец, но человек простой. Что ж тут поделаешь? Вырос я в крепкой крестьянской семье. Слово отца у нас было – закон! И хотя батька мой, бывало, драл меня розгой, обиды на него не держу.

Николай перегнулся через стол к Демиду, доверительно постучал узловатым пальцем по столу:

– А я вот дочку свою, между прочим, пальцем не тронул. А кто тронет, тому голову оторву.

Сел. Выпили еще по стопке.

– Глупая она еще. Но в церковь ходит, это хорошо. Без этого нельзя, Дема, так я тебе скажу! Нынешние, они... От беса многое. Мутит он людей, застилает глаза. А Россия гниет заживо – смотреть больно. Не чужая она ведь, матушка.

Николай замолчал и грустно подпер голову рукой. Было в нем что-то патриархальное. Демиду такие люди встречались редко, и он слегка их побаивался – трудно было найти точки соприкосновения между их простой, основательной философией, и его собственным мировоззрением, эклектично составленным из обрывков экуменистического христианства, дзен-буддизма и житейской психологии российского горожанина.