— Смотри, какая! Её кормят, а она слюни распустила. Натка, больная она, а папа кричит: «Инфекция, сейчас же выбрось ворону вон! Чтоб к моему приходу духу её не было!» Эх, мамы нет! Попроси отца, он…

Никите было тяжело, вороне — тоже. Да и мне, признаться, не легче. С одной стороны, Никита и больная ворона, а с другой — мы, взрослые, которые должны быть справедливыми. Я догадываюсь, откуда ворона, начинаю издалека:

— Ты ходил куда-нибудь?

— К маме.

— А-а. Как мама себя чувствует?

— Плохо. Вот была бы она сейчас дома… Чем ворону лечат? Скажи…

— Подожди. Сначала выясним, откуда ворона.

— Как?

— Да очень просто, поговорим с ней, а ты где сам нашёл её?

— На улице, — неохотно ответил Никита и отвернулся.

— Так, так! Значит, шёл по улице, считал ворон и одной недосчитался? Сейчас я всё узнаю. Только ты, пожалуйста, выйди, я буду говорить с вороной наедине.

— А ты можешь? Честно?

— Спрашиваешь! Что, разве животных моих не видал? У меня, Никита, по птичье-зверушечьему языку всегда «отлично» было. Э, да ладно, выходи. Чем скорее всё узнаю про ворону, тем быстрее на крылья её поставим.

Никита вышел. Я склонилась над вороной и осмотрела её. Дело ясное — птица больна и неизвестно чем. Оставлять её дома опасно для Никиты. Никита может заболеть. За дверью шорох и сопенье. Это он, конечно, подслушивает наш разговор. Что делать? Жалко Никиту, достается ему без мамы, а тут ещё ворону отнимать. Нет, не могу, решай, Никита, сам.

— Никита! Никита!

— Ну?.. — Никита входит настороженно, смотрит букой.

— Чего ты сердишься? Рассказала мне ворона всю-всю правду. Не то что ты. Слушай, сейчас всё переведу тебе с птичьего на человеческий язык. Вороне двадцать семь лет, она твоя ровесница, тебе девять лет, а ей в три раза больше, но это неважно, вороны ведь живут не сто лет, как человек, а триста.