С ней было спокойно и уютно, как ни с кем и никогда до неё. И я до сих пор жалел, что задал тогда тот злосчастный вопрос о количестве её любовников. И даже больше — я не понимал сам, зачем его задал. Ведь никогда раньше меня не интересовало, сколько любовников было у той женщины, с которой я сплю, а здесь мне вдруг захотелось это знать. И хотелось, чтобы их было как можно меньше. А потом меня затопила волна ярости, когда Майя сказала, что секс со мной для неё — это позор и унижение, потому что это было моим позором и унижением, но при всём при этом, я нисколько не жалел, что так низко опустился, а она похоже жалела, и это меня сильно разозлило. Я уже и сам не понимал, почему мне так важно её мнение.

А когда на нас напал предпоследний охотник, и я отбросил Майю, и она потеряла сознание, я чуть с ума не сошёл от страха, что она не придёт больше никогда в себя, и тогда же я понял, что мне уже глубоко плевать выиграю я или нет, главное, что она выжила.

Те наши последние сутки я вообще не мог выбросить из головы ни на секунду. Сначала Майя меня напугала своим поведением и безжизненным взглядом, а потом… Потом было то, на что я уже перестал надеяться, и чего хотел больше всего. Но это было по-другому — это не был секс ради развлечения или удовлетворения потребностей, это было что-то намного большее. И я пожалел, что Игра окончена и все охотники мертвы, и надо возвращаться домой.

Да и само возвращение вызвало у меня чувство омерзения. Вернее, возвращению я был рад, а вот встрече с Иви и тем более её поведению я был не рад. Когда она уселась мне на колени и стала целовать меня при Майе, мне стало не по себе. Всего пару часов назад я целовал Майю, а теперь целовал Иви, у Майи на глазах, и мне стало впервые стыдно. Плюс ко всему, поцелуи Майи были намного приятнее поцелуев Иви, и хотелось, чтобы она сидела у меня на коленях, а не Иви. А уж когда Иви намекнула на то, чтобы использовать Майю как праздничное блюдо, я с трудом сдержал себя, чтобы не сломать ей шею.