– Хорошо.

– Я передам, что ты справлялся о нем.

Старик проснулся от хлопанья двери. Она или захлопывалась, или же не закрывалась вовсе.

– Бел-Сидек? – Он сморщился от боли в боку.

– Да, Генерал.

Старик заставил себя встряхнуться и не показать входившему в полутемную комнату атаману своей слабости. Темно было не только от недостатка освещения: зрение Генерала слабело. Он увидел лишь смутный силуэт вошедшего бел-Сидека.

– Удачный день, атаман?

– Начался хорошо. С утренним приливом пристали три корабля. Было много работы. Несколько дней можно не думать о пище.

– Но…

– По дороге домой я столкнулся с неприятной, но весьма показательной ситуацией.

– Политика?

– Да.

– Доложи.

Генерал слушал внимательно, замечая все оттенки. Слух у старика был отличный, время пощадило его. Генерал слышал не только объективную информацию, но и скрытые нюансы, то, что волновало атамана в глубине души.

– Эта женщина – Рахеб? Она тебя беспокоит. Почему?

– У нее был сын. Тайдики. Ее ясное солнышко. Ее полная луна. Она сражался в Дак-эс-Суэтге в моей тысяче. Храбрый молодец. Держался до конца. Он попал в число тех сорока восьми из тысячи, что вернулись домой. Вернулся он в плохой форме. Намного хуже, чем я. Но Тайдики был гордым парнем, он не сомневался, что пострадал не зря, за правое дело.

Мать оплакивала его, но тоже гордилась. Гордилась всеми, кто сражался в неравной битве при Дак-эс-Суэтге. Фанатично гордилась.

– В чем суть, атаман?

– Год назад Тайдики вышел на улицу и начал твердить всем и каждому то, что сказала сегодня его сестра, но резче, откровеннее. Он недобрым словом поминал наш класс и Союз Живых. Он сказал, что дартары вовсе не предали нас в Дак-эс-Суэтте, что Кушмаррах предал их первым, закрывая глаза на их нужды. Дартары лишь не дали своим детям умереть с голоду. Когда один из членов Союза попытался урезонить парня, Тайдики принялся поносить его. Тот перешел к угрозам – и тогда соседи Тайдики, наши соседи, нещадно избили его.