Все же раны, нанесенные его представлениям, равно как и натертые пятки, понемногу исцелялись. Зато больной и голодный желудок заявлял о себе все увереннее. Иллари начинал склоняться к тому, чтобы покинуть лесные тропы и пойти по дороге, как все люди ходят. Ночевать на постоялых дворах. Обедать в придорожных трактирах. Клячонку захудалую купить. В конце концов, денег и драгоценностей у него под подкладкой плаща зашито предостаточно. Так зачем ему плутать по тропинкам, сбивать ноги и голодать?

Однако неясное предчувствие подсказывало ему, что на проезжий тракт сворачивать рано.

Еще через день он вышел к холмам и оврагу. Холмы были такими огромными, что он, пожалуй, назвал бы их горами, а из-за разделяющего их оврага они казались еще выше. На карте, заботливо сожженной перед уходом, они именовались холмами, но разве в названии дело? Их изгиб напомнил Иллари его старую арфу, и тугие струны дождя составляли с ними одно целое. Ветер слегка колебал их, и Иллари почти физически ощутил и ритм, и мелодию, и то, что ни с чем не спутаешь – трепет возникающей песенной строки. Стихи уже отделялись от дождя, готовые обрести словесную плоть, жаждущие одеться звуком.

Впредь Иллари дал себе зарок забыть о стихах, покуда дело не сделано. Увлеченный мелодией еще не оформившихся слов, он шагнул, не глядя; край оврага под ним подломился, и поток жидкой грязи и камней потащил его вниз, захлебывающегося глиной и дождем, избитого, оглушенного. Дна оврага он достиг, как ему казалось, в полужидком состоянии. Единственной твердой частью тела осталось колено, о которое он, падая, расквасил себе нос. Он уже готов был разразиться грязными ругательствами и лишь замешкался, выбирая выражение не только грязное, но и скользкое, как проделанный им путь. Однако ему не пришлось произнести ни слова. Вместо него ругательства произнес кто-то другой. Голос был Иллари незнаком, но выражения Иллари узнал мигом: отборные армейские словечки так и сыпались на дно оврага.