На закате, когда вдалеке звучала негромкая эльфийская музыка, Джон усаживался на пороге и принимался дудеть в огромный отцовский фагот, пока в черном лесу не начинало гулять эхо его тоскливого, напыщенного, безликого голоса. Но и это не помогало. Наконец Джон так озлобился, что жизнь Гризельды превратилась в сущую пытку. Щеки ее поблекли, глаза погасли. Вот тогда фейри принялись досаждать Джону всерьез, опасаясь, что их прелестное, ненаглядное дитя человеческое Гризельда того и гляди умрет.

И вот однажды летним вечером, - а в Великом лесу ночи по большей части стояли холодные, - Джон, отложив свой заунывный фагот и заперев дверь на засов, примостился у печки рядом с Гризельдой, как всегда, угрюмый и мрачный. Запрокинув свою огромную лохматую голову, он глядел в дымоход, туда, где на черном небе переливались и мерцали Семь сестер - созвездие Плеяды. И вдруг, пока Джон сидел там, развалясь на скамеечке и любуясь крохотной семеркой, на фоне темного неба появилась голова проказливого эльфа, что украдкой за ним подглядывал; и проворные ручки сбрызнули широкую, запрокинутую кверху физиономию росой. Зазвенел смех: это слетевшиеся эльфы скакали и резвились на его кровле. Вне себя от ярости, Джон вскочил на ноги, схватил с блюда большой круглый сыр и что было силы швырнул его вверх по закопченому дымоходу, прямо в насмешливые лица, сгрудившиеся наверху. И сей же миг все стихло; вот только Гризельда вздыхала над своей прялкой. Смолк даже сверчок, весело стрекотавший весь вечер. А Джону пришлось удовольствоваться к ужину лишь черным хлебом и луком.

На следующий день Гризельда пробудилась на рассвете и высунулась в окошечко под кровлей: в воздухе дрожала белесая дымка.

- Ну вот, опять жаркий денек выдался, - сказала она себе, расчесывая свои прекрасные волосы.