Но когда за дверь шагнул Джон, в полях лежал такой непроглядно-густой туман, что даже зеленые границы леса терялись в этом мареве; белая завеса протянулась от неба до земли. Клубясь и обволакивая все вокруг, опалово-белый, точно молоко, туман все утро сгущался и сгущался над маленьким домиком. Когда около девяти часов Джон вышел осмотреться, он ничего уже не увидел. Он слышал блеяние своих овец, и немудреную песенку чайника, и шорох метлы, - это подметала Гризельда, - но прямо над его головою маячило, точно крохотный круглый плод, маленькое, лишенное лучей, похожее на красный сыр солнце: прямо над головой, заметьте, хотя стрелки часов не дошли еще до десяти. Джон стиснул кулаки и яростно затопал ногами. Но отклинулось ему лишь насмешливое эхо его собственного голоса. Ибо, сыграв над недругом шутку, легкомысленные, проказливые эльфы очень скоро остывают к забаве.

Весь день крохотный унылый фонарь светил сквозь туман, - то красным светом, и тогда белая пелена окрашивалась в янтарно-желтые тона, а то молочно-белым, и с каждого древесного листа срывались тяжелые водяные капли. Каждый цветок, задремавший в саду, украсился росным ожерельем; и одна лишь мокрая насквозь, старая лесная ворона навестила в тот вечер одинокий домик, крича: "Карр! Карр! Карр!" - и сразу же улетела прочь. Но Гризельда слишком хорошо знала характер брата, чтобы заговаривать об этом или жаловаться. Она весело распевала, хлопоча по дому, хотя на сердце у нее было тяжелее, чем всегда.

На следующий день Джон вышел из дому посмотреть, как там его стадо. И, куда бы он ни направился, красное солнце словно бы следовало за ним. Когда он наконец отыскал овец, к тому времени они насквозь промокли в липком тумане и в страхе сбились в кучу. Завидев Джона, они заблеяли хором:

- О хозя-а-а-ин!

Джон пересчитал овец. Чуть в стороне от других стоял его старый баран Солл с мордой черной точно сажа; а верхом на нем восседал, распевая и подскакивая, еще один эльф, - озорной, лукавый, весь в алом, - словом, из числа тех, что дразнили Джона через дымоход.