Полотна, загромоздившие мастерскую, казались тусклыми и выцветшими.

Но все изменилось, когда я включил свет. И тогда я засучил рукава, поставил на мольберт небольшой холст и начал набрасывать ее портрет.

Я не часто делаю эскизы. А если и делаю, это означает, что у меня нет четкого плана. И я никогда не использую карандаш. Только тонкую кисть и немножко масляной краски. Как правило, умбры или охры. Иногда я делаю наброски, когда слишком устал, чтобы приниматься за новую работу. А иногда — когда мне страшно.

На сей раз имело место именно последнее. Я забыл, как она выглядит. Не мог представить себе черты ее лица. Не мог ухватить что-то такое, что заставило меня с ней связаться. Дело было даже не в ее доступности. Я вовсе не моральный урод и не такой уж непроходимый глупец. Хочу сказать, что я достаточно зрелый человек и способен выпутаться из подобной щекотливой ситуации.

Трусики из хлопка, губная помада… Сахар и мед. Хм…

Все без толку. Ладно, я уже изобразил копну волос — облако мягких густых волос. Нарисовал одежду. Но не Белинду.

Тогда я решил вернуться к работе над большим холстом для следующей книги. Там был изображен заросший сад, по которому в поисках своего кота бродила Анжелика. Жирные блестящие зеленые листья, раскидистые ветви дубов, свисающий до земли мох, высокая трава, в которой прячется кот, злобным оскалом напоминающий саблезубого тигра.

Все это было надоевшим клише. Моим клише. На заднем плане свинцовое небо, густые заросли — я словно включил автопилот и несся на огромной скорости.

Когда около полуночи позвонили в дверь, я сперва не отреагировал.

Скорее всего, это кто-то из моих друзей, слегка перебрав, решил заглянуть на огонек или один неудавшийся художник хотел перехватить долларов пятьдесят. Эх, надо было просто оставить деньги в почтовом ящике! Он там их точно нашел бы. Не в первый раз.