— Здесь дешево. И это моя проблема. Договорились?

— Разве?

Она отломила очередной кусок французского батона. Макияж наложен весьма умело, но уж больно он устрашающий. А ее черное платье из мягкого габардина, наверное, куплено в магазине винтажной одежды. Или получено в наследство от бабушки. Платье плотно обтягивало грудь и руки. На бархотке на шее не хватало нескольких пайеток.

— Где же все-таки твои родители? — спросил я, повернувшись к плите, чтобы проверить стейк.

Она прожевала батон и посмотрела на меня. При этом лицо ее приняло какое-то жесткое выражение. Густо наложенная тушь делала его еще жестче.

— Если вы не хотите, чтобы я осталась, могу уйти. Я все правильно пойму, — сказала она.

— Я хочу, чтобы ты осталась. Но я все же хотел бы знать…

— Тогда не спрашивайте меня про родителей.

Я не ответил.

— Еще раз заикнетесь об этом — и я уйду, — спокойно проронила она. — Самый удобный способ избавиться от меня. Без обид. Встану и просто уйду.

Я достал из духовки стейк и выложил на тарелку, а потом выключил плиту.

— Ну что, будете об этом говорить? — спросила она.

— Нет. — Я поставил перед ней тарелку и дал вилку с ножом. — Молока хочешь?

Она отказалась, сказав, что шотландский виски просто замечательный, если, конечно, у меня нет бурбона.

— У меня есть бурбон, — слабым голосом отозвался я, чувствуя себя преступником.

Я достал бурбон и приготовил ей слабый напиток.

— Достаточно воды, — заметила она.

И вот так она сидела, жевала стейк и с любопытством рассматривала кухню: валявшиеся повсюду эскизы, выстроившиеся на полке пыльные куклы. Над шкафом висела моя ранняя работа. Не самая удачная, но на ней был изображен дом в Новом Орлеане, в котором я вырос, — дом моей матери. Белинда внимательно все изучала: старую чугунную печь, черно-белую кафельную плитку.