«Я уже в четыре года знал, что вы художник… Вырезал картинки из ваших книг, вставлял в рамки и вешал на стенку».

Весьма признателен.

«…стоит каждого потраченного пенни. Видел ваши работы в Нью-Йорке, в галерее Райнголда».

Да, в этой галерее ко мне всегда хорошо относились. Старый добрый Райнголд.

«…когда Музей современного искусства наконец признает…»

Вы, конечно, знаете старую шутку. После моей смерти. (Не стоит упоминать о моей картине в Центре Помпиду в Париже. Это было бы неделикатно.)

«…я имею в виду то барахло, которое они называют серьезной живописью! Вы видели…»

Да уж, барахло. Это не я, вы сами сказали.

Не позволяй им уйти с таким ощущением, что я не оправдал их ожиданий, что не слушал их детский лепет насчет «скрытой чувственности» и «света и тени». Хотя, конечно, самолюбию льстит. Причем каждая подписанная мною книга. Но как это все же тошнотворно!

Еще одна молодая мамаша с двумя потрепанными экземплярами старых изданий. Иногда я исхожу на нет, подписывая не новые издания, лежащие передо мной на столах, а старые — читаные-перечитаные.

Конечно, я уносил с собой образы всех этих людей; возвращаясь в свою мастерскую, я представлял их, поднимая кисть. Они окружали меня плотной стеной. Я любил их всех. Однако встречаться с ними лицом к лицу было так мучительно. Нет, лучше уж читать письма, пачками приходящие каждый день из Нью-Йорка, или печатать в полной тишине ответы.

Дорогая Джинни!

Да, все игрушки на картинках, где нарисован дом Беттины, подлинные и находятся у меня дома. Все нарисованные мною куклы антикварные_, а вот паровозики фирмы «Лайонел» еще можно найти. Возможно, твоя мама поможет тебе и т. д. и т. п.

«…не могу заснуть, пока мама не почитает мне „Беттину“…»

Спасибо. Да, большое спасибо. Вы даже представить себе не можете, как мне приятно это слышать.