Коса, состоящая из мельчайшего белоснежного кварцевого песка, глубоко вдавалась в море, изгибаясь наподобие турецкого ятагана. Чуть поодаль виднелись строения рыбоколхоза, в бухте покачивались на якорях сейнеры и дубки. Среди них плот археологической экспедиции, собранный из порожних бочек из-под солярки, покрытых досками, выглядел неуклюжим и громоздким.

Рабочий день экспедиции давно кончился, все разбрелись кто куда, было безлюдно. Папа и Станислав Сергеевич, не переставая спрашивать друг у друга: «А помнишь?», побрели куда-то вдоль самого уреза воды. Было очевидно, что им очень хочется поговорить наедине. Витя и Андрюха остались вдвоём. Андрюха топтался на одном месте и, всё отворачиваясь, наблюдал за Витей украдкой. Его и раздражала эта девчонка с мальчишечьим именем — независимостью своей, насмешливым большим ртом — и чем-то притягивала, а чем — он и сам не понимал.

— Чего это у тебя глаза бегают, как два мышонка? — неожиданно спросила она. — Совесть нечиста? Мой папа говорит, что только люди с нечистой совестью не могут глядеть другим людям в глаза.

— Что-о?! — оторопел Андрюха. — Ну, знаешь! Не будь ты девчонкой, вот ткнул бы я тебя головой в песок, чтоб язык прищемила!

— А ты попробуй, — весело предложила Витя.

— Так девчонка же, слабый пол, — растерялся Андрюха.

— Давай-ка, давай, — подзадоривала Витя, — только ты меня не бойся, жив останешься. А то я гляжу, здорово ты меня боишься…

— Я-а-а?!

— Ага. Ты. Я обычно таких, как ты, в узелок завязываю. Чтоб помнили о своём нахальстве.