Сели за стол. Яна, как тут же выяснилось, любила основательно поесть, и он стойко наблюдал скоропостижную кончину своих консервных припасов — всех этих килек в томате, «завтраков туриста» и даже таинственной кукумарии с морской капустой, навязанной в незапамятные времена в нагрузку к чему-то более съедобному.

За ужином, естественно, выпили еще, развеселились, и уже весь мир сделался для них бесшабашным и нетрезвым. Включили телевизор. Шли новости. Пьяный диктор не мог выговорить слово «бадахшанский».

…Он сидел на диване между ними, по-щенячьи довольный жизнью. Потом они затеяли шутливую возню, во время которой он, почуяв, что от него чего-то ждут, притянул их головы к себе, и губы всей троицы слились. Он погасил бра. Чья-то рука заскользила по нему — от колена и выше, чьи-то губы прилепились к его шее, и без перехода он услышал шепот Яны:

— Оксанка, ты первая…

Та послушно и стала первой. При этом он все время ощущал сухой горячий язык Яны, проявлявшийся то здесь, то там, — и везде неожиданно, даже иногда мешая ему своими проникновениями во всевозможные образующиеся зазоры.

— Только не в меня! — задыхающимся голосом попросила Оксана.

— В меня!.. — будто эхом отозвалась Яна.

Уже мало что соображая, он, пересилив себя, oтоpвaлcя от влажного содрогающегося тела и в ту же секунду почувствовал припавшие к нему губы, которые и не дали пролиться ни капле…

Ночью он проснулся от холода. Оксана спала, завернувшись в одеяло. На кухне горел свет. Яна пила чай. В одной руке у нее был внушительных размеров бутерброд, тщательно укомплектованный маслом и сыром, в другой — нож с куском масла на лезвии. Она внимательно оглядела бутерброд, и, поколебавшись, не отправила масло обратно в масленку, а стала намазывать его сверху на сыр. — Устала я сегодня, — как бы оправдываясь, сказала она.

Днем они ездили в город — без него. Вечером его вопросы примерно повторялись. Отвечала обычно Оксана.