Народ на киностудии, понятное дело, посмеивался – какое ему дело до горстки вонючих, помешанных на религии деревенских жлобов («Они додрочатся до усрачки, черт побери!») на всемирном рынке, – и все-таки это заставило Б. сделать паузу. В бездействии последних двух лет он внимательно просмотрел несколько так называемых порнофильмов и нашел их столь трогательно отвратительными, столь целостно лишенными эротики или какого-то сознательного юмора, что теперь временами задумывался, не было ли это в каком-то более глубоком смысле верно и в отношении его собственных работ.

В данный момент Борис думал как раз об этом, не слушая Сида Крассмана, чьи россказни он и так уже слишком хорошо знал. Но тут хозяйка вечеринки, невероятная Крошка Мари, поманила его к себе. Округлив поблескивающие губы, она вставила туда два пальца и яростно, с громким хлюпаньем их насасывала, дико закатывая глаза в монструозной имитации экстаза. Одна лишь гротескность и нежданность такого выверта заставила аппетитную старлетку, которая поблизости болтала с Лесом Харрисоном, разинуть рот и отвернуться.

– Что это, бога ради? – прошептала она.

Но Лес только хихикнул.

– Это наша очаровательная хозяйка, – сказал он, беря девушку под руку, – идем, я тебя с ней познакомлю.

– Чего? – переспросила старлетка, широко распахивая глаза и явно подозревая неладное. Прелестной девушке следовало быть очень осторожной на кутеже в Малибу.

Крошка Мари. На самом деле ее звали Криста Мари, но имя это постепенно изменилось до уменьшительно-ласкательного прозвища – главным образом из-за ее детской, почти птичьей хрупкости. Весила Крошка скудных килограммов тридцать шесть, а росточком была гибких метр сорок с небольшим – причем это когда она стояла, а стояла она нечасто, ибо по большей части словно бы горбилась, ныряла вперед, скользила… двигаясь с причудливой грацией раненого зверька. Грация эта казалась еще более замечательной или, может статься, более понятной, на фоне ее физических недостатков.