За дальним столиком полупустого слабо освещенного помещения сидела над порожним граненым стаканом женщина лет тридцати в свалявшейся искусственной шубе, с бледным испитым лицом. Кстати, тут сразу надо развеять одно ходячее заблуждение: «испитое» — вовсе не значит «пропитое», а худое, изможденное. Хотя в данном случае лицо было в значительной степени и пропитым. Женщина блуждала мутноватыми очами по немногочисленным посетителям заведения. Поймав взгляд Григорьева, она тут же пересела к нему и искательно посмотрела в лицо.

«Только Дон Жуан! — нагрянула решительная мысль в головушку Григорьева. — К чертовой матери этого Казанову. Еще говорить с ними, выспрашивать о наболевшем, Дейла Карнеги разводить!..» Словно прочитав его мысли, женщина негромко сказала:

— Минет — тридцатник.

«Совсем недорого!» — обрадовался Григорьев, благосклонно кивнул и заказал для новой знакомой сто граммов самой дешевой водки без закуски — для дезинфекции, так сказать.

Через полчаса они оказались в темном парке, находящемся рядом с «Рыбкой моей». Перешли по узкому мостику через какой-то загробный ручей, прошлепали по грязи до укромной лавки, стоявшей около куртины голых кустов. Сели рядышком.

Григорьев с чисто испанским благородством вручил даме сердца три червонца вперед. Повозившись с брючной «молнией», по-донжуански напористо пригнул голову женщины вниз и приготовился вкушать райское блаженство. В этот момент кусты позади страшно затрещали, и Григорьева обескуражили чем-то весомым по башке. Этого оказалось достаточно, чтобы всё для него погрузилось во мрак.

Очнулся Григорьев на той же скамейке примерно через час. Вокруг никого не было. Как не было при нем бумажника с приличной суммой, часов «Ракета» в золоченом корпусе, ондатровой шапки. Последним благодеянием, оказанным ондатрой бывшему владельцу, стало смягчение удара.