Сидел подолгу, но был кум, возможно,

какой-нибудь болезнью болен сложной...

Во всяком случае, впервые Скорин

такое видел в лагере. Он вскоре

сообразил, вникая в странный быт,

что - весь в неведомых каких-то тайнах

Керим Саидыч явно не случайно

живет воистину как сибарит:

в двухкомнатной хибарке недурной

спит с постоянной лагерной женой

нахальною раскормленной бабенкой,

брезгливо обходящей всех сторонкой.

Пред Томкой надлежало лебезить:

невзлюбит - враз со свету может сжить,

лишь стоит ночью ей шепнуть Кериму:

мол, роет яму под тебя незримо...

Она все норовила строить глазки

герою нашему. Он каждый раз

гадал, что правильней: ответить лаской,

поглядывать ли на нее с опаской

иль подымать и не пытаться глаз?

Ему казалось, будто бы Керим

престранно щурится, встречаясь с ним.

Неужто к Скорину он ревновал, чудило?

До шашней ли ему любовных было!

Решил он,чтобы не свалиться в пропасть,

избрать срединный путь, бывая там:

разыгрывать желание - и робость,

смущение - с восторгом пополам...

Керим, конечно, жаден не был, нет...

Конспиративные соображенья

его удерживали от кормленья

помощничка: ведь где ни тронь - секрет...

(Что было сверхнаивно и напрасно:

как будто все ему и так не ясно.

Хоть, впрочем, разве редко это было,

чтоб доброта о подлость обожглась?)

Тамарочка, конечно б, подкормила,

но... дорого б кормежка обошлась!

В хибару их впускаемый нечасто,

не мог не видеть Скорин, что порой

Керим Саидыч шу-шу-шу с начальством

и шу-шу-шу с начальничьей женой;

что зоркий страж перестает быть зорким,

когда Саидычу в его семейный дом

то с кухни тащат, то, глядишь, с каптерки