Они были такие маленькие, что даже на ладони им было просторно. Я уже положил их в карман, но еще смаковал в памяти, как она легко оперлась на меня и послушно, без слов, вынула из них сначала одну ногу в туфельке, затем другую. Теперь ничто не разделяло нас, кроме ее короткой юбочки из мягкой замши. И, поцеловав ее горячее бедро у изножия и встав с колен, я уже начал уверенно поднимать эту юбочку, как вдруг сбоку от нас, в сплошной почти темноте, возник силуэт арабского человека с длинной палкой, и этот силуэт на плохом английском сказал нам:

– Здесь вам нельзя, мистер и мисс. Идите домой, там можно.

– Спасибо за совет, – хмыкнул я, нимало не смутившись, – до того ли было! – обнял за плечи свою послушную подругу, и мы пошли по дорожке к выходу.

Когда он успел нас засечь? Они теперь шныряют по всему саду, шпионят, блюдут. Какого рожна им надо? Напоят, станцуют животом, а потом – низзя, мущмумкен! А где можно? Завели бы кабинеты, что ли...

Я остановил такси и мы сели.

– Наср-Сити итнын, – сказал я таксисту.

Он послушно, чуть наискось, кивнул, и мы поехали. Во мне звучала музыка – то ли бубнов со смычковыми, то ли битлов со щипковыми, и еще я думал, что вот она, моя милая, так и едет без трусиков, а между тем не такой уж теплый вечер и кожа сидения холодна.

Возле поворота к Наср-Сити я велел таксисту повернуть направо:

– Дильвати шемаль.

Его лысина озадачилась, и он обернулся, удивленно вынув правую кисть, щепоткой пальцев вверх:

– Там ничего нет, мистер... Вон Наср-Сити...

– Налево, – сказал я. – Лязем! – То есть, надо.

Он положил руки на руль и в полном недоумении свернул направо, на пустынную дорогу, по которой я ездил на дежурства в Гюши.

– Истанна! Стой! – сказал я возле недостроенного стадиона.

– Ле? Почему? – спросил он, полагая, что я не ведаю, что говорю.

– Истанна! Халас! Все, приехали! – сказал я и протянул ему деньги.

– Что ты придумал? – спросила Ольга, впрочем, готовно вылезая за мной.