В это время Марья Ивановна заметила нас и закричала:

— Ну-ка, ребята, пойдите сюда!

Делать было нечего, пришлось подойти. Витя стоял сердитый и обиженный. В глазах слёзы блестят.

— Вот, полюбуйтесь на него, — сказала Марья Ивановна. — А ещё красный галстук носит! Знаете, что он сотворил?..

Тут Витя взглянул на нас, заметил банку, которую мы прятали за спиной, глаза его расширились, он посмотрел на меня, на Колю, опять на банку — и всё понял.

Я даже съёжился: сейчас скажет.

Но Витя ничего не сказал. Он вдруг молча повернулся и убежал.

«Вот так штука!» — подумал я. Мне стало очень совестно перед Витей. Я шагнул вперёд и сказал:

— Марья Ивановна…

Она обернулась:

— Что?

— Это… мы, — угрюмо сказал Коля.

И мы рассказали ей всё.

Она, ясно, раскипятилась, накричала на нас, а потом остыла немного и говорит:

— Глупые вы, право. Ведь краску-то эту я для вас же хранила. Помните, когда доски давала, обещала сюрприз для вас приготовить? Вот — краску. От ремонта осталась. Сегодня и подарить хотела. Ну, а раз вы так, давайте её сюда.

— Марья Ивановна! — взмолились мы.

— И не просите, — отрезала она. — Не заслужили.

В общем, пришлось отдать.

Обидно стало и грустно. Начали мы свою лодку малевать жёлтой половой краской. Правда, уж если начистоту, так было приятно, что мы не струсили и сказали правду. Но мечта о голубой лодке рухнула.

Я несколько дней о Вите думал. А потом поделился с Колей.

— А Витепрях, — сказал я, — всё же хороший парень. Ведь он мог выдать нас, когда заметил банку. И сам сразу бы оправдался. А он — ни слова.

— Ну и что?

— Давай помиримся с ним.

— Пусть сам первый придёт.

— Но ведь мы ушли от него, значит, мы и вернуться должны.

— И ещё извинения просить, да? Ах, ты!

Ух, и гордяк этот Коля Борушкин!