— Это следует рассматривать как отказ? — невозмутимо сказал человек. — Значит, ты выбираешь игру «раб и господин»?

— Да! Ты палач, насильник, делай со мной что тебе угодно, но ты никогда не заставишь меня полюбить свои кандалы и повиноваться тебе с охотой и желанием!

— Пусть будет так, эльф. Ты получишь то, что хочешь, — сказал Норт все так же невозмутимо.

И оттолкнув от себя Гилморна, он занес руку и с силой хлестнул его раскрытой ладонью по щеке, которая сразу же запылала от боли.

— Я буду обращаться с тобой, как со строптивым рабом, — он ударил его еще раз, левой рукой по другой щеке. — И если тебе каждый раз требуется подтверждение моей власти над тобой, ты это получишь, — Норт снова дал ему пощечину, настолько сильную, что Гилморн покачнулся, еле слышно охнув.

Следующий удар наотмашь по лицу поверг эльфа на колени. Прижав руки к груди и весь дрожа, он склонил голову и зажмурился.

Еще одна тяжелая пощечина, и Норт схватил его за плечи и швырнул навзничь на кровать. Через мгновение он, уже обнаженный, был сверху, накрыв его своим большим сильным телом, жарким, как печка.

— Назови меня «господин» и скажи, что ты готов подчиняться мне, что ты будешь послушен моей воле, — произнес он. Его голос был как стальной клинок в бархатных ножнах, под внешней мягкостью — властность, привычка повелевать и встречать беспрекословное повиновение.

— Я буду послушен твоей воле, господин, — выдохнул Гилморн.

И немедленно губы Норта были прижаты к его губам, и язык его ворвался в рот эльфа, завоевывая, доминируя, заглушая его слабые стоны. Не было сомнений в том, что именно завело человека так сильно — выражение покорности на лице эльфа, его слова, его готовность склониться перед грубой силой.

Теперь все тело Гилморна горело, будто пламя, сжигающее человека, передалось и ему. От ритмичных движений — языка в его рту, восставшей плоти смертного, вжимающейся в его пах, ладоней на его плечах — у эльфа начала кружиться голова. Объятие казалось бесконечным. Время остановилось.