Да... И всего этого мы лишены. Всего. Насовсем. Навсегда. Разве что возможность изнасиловать где-нибудь первую подвернувшуюся под руку тугокосую краснощёкую молодуху, которая лежит как породистая свинья: важно, степенно, растекается... Только не хрюкает. Разве это тоже самое?

Между тем Русеф-паша позвонил в колокольчик - и в залу влетела стройная, как тростинка, девчонка. Она была ещё моложе выступавших. Тонкобёдрая, совсем недавний ребёнок. Сосцы её уже начавших припухать грудей, и по-детски чистый, без единого волосика лобок нежными островками выделялись на теле, обведённые тремя белыми кругами. Она встала, широко расставив ноги, и искренне прочла:

Готова я расстаться с детством,

И страсти женщиной служить.

Властитель мой, услада сердца,

Меня не сможешь не любить!

- Посмотри посвящение в женщины, - обратился ко мне Русеф-паша. - Этот обряд заведён у нас давно. Сам понимаешь, нам, как это у вас в Европе называется, - он мучительно вспоминал, подбирая слова, и, наконец, вымолвил: девственницы не нужны. Едва только у них начинают обрисовываться груди и между ног становится влажно, как мы лишаем их невинности, так вы это называете, ведь правда? Вот эта, - Русеф-паша показал на читавшую стихи, - инициирована года два тому назад. - Он положил свою широкую ладонь на выпуклые ягодицы юной невольницы и притянул её к себе. - А вот эти, - он снова позвонил в колокольчик, раздалась барабанная дробь и перед нами застыли двенадцать девочек лет девяти-десяти, - эти будут посвящаться сегодня.

Они были абсолютно наги, даже волосы на голове сбриты. У каждой в руках символические фигурки божков -покровителей брачной жизни. Они очень волновались, эти без пяти минут женщины. Тела их вытянулись, напряглись. Видно было, что готовили девочек к этому дню основательно. Редко у какой не было рубцов на коже, а некоторые были оплетены ими от пяток до шеи. Снова зазвонил колокольчик. Невольница спрыгнула с коленей Русеф-паши и продолжила: