Но вернемся к сцене семейного совета. Дядя – старший брат отца, – узнав, что я собираюсь пойти по стопам Канта и Ницше, воскликнул:
– Идиот! Ты просто боишься точных наук! Ты всю жизнь будешь заниматься философией ближайшего райкома партии!!!
Жаль, что печатное слово не способно передать всего своеобразия дядиной интонации.
Потом дядя добавил более спокойно:
– Вот врач – удобная профессия. Доктор – он и в зоне доктор. Медик там всегда оказывается в лучших условиях, чем все остальные.
Дядя был из «сидельцев», и эту разумную идею он выстрадал. Годы спустя я узнал, что тот же совет получил от матери и отчима писатель Василий Аксенов, с которым мне как-то довелось познакомиться. В том, что сидеть придется, ни у кого сомнений не возникало.
Шла первая половина 60-х годов – теперь уже легендарного времени хрущевской оттепели. В воздухе странно запахло чем-то новым, свежим. Гнетущий страх, заставлявший молчать много лет, частично улетучился. Теперь можно было даже посмеиваться над властями. Конечно, шутки сопровождались шиканьем и тыканьем пальцем в вертикальном направлении. Но все понимали, что подобные проявления осторожности несколько лет назад никого не спасли бы. Что-то стало можно. Вопрос только: что и до какой степени?
Режим стал менее кровожадным. Но по-прежнему некуда было деться от марксистской идеологии. Во всех учебных заведениях выделялось огромное количество часов под преподавание «научного коммунизма». Я понял, что работы моих кумиров – Сократа, Цицерона, Фалеса – на философском факультете превратятся в небольшой раздел огромного, чугунно-марксистского учения.