Она нервно кивнула, хотя понятней ей не стало.

- Ты так долго не возвращался. Вик... - она запнулась. - Дойч. Я волновалась. Ты не писал так долго, - она не выдержала, и глаза ее наполнились влагой. Она помнила, что он перестал писать почти сразу после начала службы. Все новости о нем она узнавала от его родителей, и до сих пор не могла понять и простить эту бесчувственность.

- Мне было насрать, - ровным голосом сказал Дойч. Его взгляд был направлен на нее, стеклянный, немигающий взгляд. В кухоньке, где они находились, было очень тепло, но она вдруг почувствовала, как ледяной холод забирается ей под платье.

- Почему? - тупо спросила она.

- Наверное, потому что ты безмозглая дура.

Она сидела, как оглушенная.

- Что ты такое говоришь, - с ужасом проговорила она. - Ты шутишь...

- Какого ... мне шутить, - Дойч поднялся. - Посмотри сама. До двадцати лет просидела задницу в этой сраной деревне. И всю жизнь просидишь, ожиреешь, как свинья, и дети твои будут такие же. Жирные ублюдки. - В его глазах поблескивал странный огонек веселья.

Ей показалось, что мир сошел с ума. Она зарыдала громко, безудержно, закрываясь руками. Потекла тушь, окрашивая пальцы. - Сволочь, - сквозь слезы говорила она, - какая же ты сволочь.

- Не реви, дура, - спокойно сказал Дойч.

- Ты, ты... - задыхаясь, прокричала она, - ты не сможешь жить с этим дальше! Не сможешь...

- Уже живу, - возразил он.

Она в последний раз всхлипнула, неловко поднялась, и бросилась к выходу. Вслед ей донеслось:

- В натуре, тупорылая...

Прибежав домой, она закрылась в своей комнате, и принялась искать снатворное. Она вывалила коробку с лекарствами на пол, отобрала два блестящих листика, выдавила капсулы на ладонь, и проглотила их. Всего двенадцать штук. Затем откинулась на кровать, и стала ждать смерти, беспрерывно роняя слезы. Ласковый солнечный свет лился из окна, согревая ее лицо и осушая слезинки. Понемногу ей стало легче, а к полудню она уснула, не снимая одежды, твердо решив уехать отсюда навсегда, если, конечно, не умрет.